унылые знаки свободы

Игры в рабов непредусмотренной нежности –
кисти художников и кисти рук.
Нас не сотрёт океан безбрежности
жадными вздохами бархатных губ.

Я перестану верить предвестникам,
я перестану звать пьяных блядей,
я растворюсь, не играя в посредников,
грязной лирикой конченых дней.

Хочешь, отдам себя на опознание,
хочешь в тебе теплом утону.
Лишь холод ладоней пробудит желание,
что я в тебе – не в твоём плену.

февраль, 2009

1

Последнее танго в трамвае -
Лихорадочный танец тоски.
Ищешь себя исступлённо в мае
Дёргаешь так лирично за волоски.

А музыка надрывается в ритме свободе,
А внутренности играют аккорды весны...
Остановись - ты уже не в моде,
Да и вообще, кто такой "ТЫ"?

Нет, нет, нет - я танцую свой танец весело!
Буду играть в этот пьяный джаз!
Кто здесь стоял пять минут и смотрел на всё?!
Я? Или ВЫ?

Пафос и декаданс...

2

Последнее танго в трамвае -
Проснулся в помойной яме,
Проснулся в себе не уверен
И день так пуст и прескверен.
Последнее танго в трамвае -
Придумаю смерть себе в мае.
Придумаю сны и приметы -
Простите, я не одета.
Последнее танго в трамвае -
Пишу смс-ку маме.
И пусть никому не нужно
Моё отраженье в луже.
Последнее танго в трамвае -
Забытая я и хромая.
И пляски никто не заметил,
Не похвалил и не встретил.
Последнее танго в трамвае -
И что, что себя не прощаю.
И что, что себе не верю -
Не пришло ещё время.

серым льном укрытое мокрое
солнце
утренный сплав идей и мрачных
побед
из обычного овладевшего сном
превращается в
первопроходца
нашедшего себя еще вчера
успевшего потеряться
в обед

и внутри проводами играет
пространство
рвёт привычный сюжет "Вставай - одевайся -
иди"
замедляется час, замедляется день -
отравляешь себя
постоянством
преднамеренно взьевшись
на тех, кто уснул и остался
один

а снаружи кричит ложь безжалостных
откровений
бьётся в голову голый приказ,
не имея последствий
"Беги!"
остаёшься ни с кем, отдаёшься другим -
чтоб остаться сохранным
на время
доверяясь прогнозам предсмертных
успевших раздеть за
долги

мёртвый медведь хочет петь
хочет пить тонкую нить
сахарных дум и медовых идей
хочет прыгать и греть
свой желаньем окутанный сон

раньше я питалась словами, теперь они питаются мной, отсюда и сие молчание, отсюда и сия духовная дистрофия

я учусь прощать себе слабости, не умея прощать

Непоколебим
мнимым именем
себя выменял
себя перемыл
молоком слова
солью монолога
себя повеселил
себя и повесил
в серости 
несохранности
растворился
и сплыл  

Эгоизм... Эго из материального, озабоченность собственным зримым. Быть для себя в себе. Не видеть других, не чувствовать их. Менять цвета происходящего только для себя в ущерб другим. Причинять другим безразличие. Мчаться за ветром и светом, ощущая свою жизнь полноценно, не делясь ничем и не требуя ничего, ни у кого. Так  безопаснее, сохраннее, но это калечит близких и любящих. Значит никого не любить и не видеть никого, т.е. быть наедине с тем миром, в котором нет людей. В этом есть смысл внутреннего одиночества , в этом есть цель отрешённости  и  бессердечия.

Стоит только заразиться сочувствием, как всё происходящее назойливо давит, внутренности сжимаются и тошнит. Жалость зарождает ощущение безнадёжности и вымирания рода человеческого. Думать за всех, думать о чужих, но близких проблемах, но при этом бездействовавать и вздыхать - это разлагает жизнь, зарождает в ней тяготы и бессмыслие, это даёт ощущение старости и обременённости происходящим извне.                               

...

Искренне счастливым, быть.

Как же это так, как это, как-то внутренностями полмира объять и спать, спать, спать и резко просыпаться от переизбытка души.

Быть не собой в себе, лишь телом.

Сущность, пытающаяся раствориться, боится выйти за пределы себя. Разрушая внешний мир, концентрируясь на ощущении счастья, своего, безликого, постигнуть его, отделившись от существующего.

Огнями пролетает мимо время, вакуумнными цилиндрами поглащается пространство. В этой выдумке спрятан диалог обманщика и соперника - часть обманывает, часть пытается уничтожить, составляя достойную конкуренцию слепым и глухим.

Оторванным быть, быть сломанным и безмолвным быть.

Пытаться играть в прятки с теми, кто умер и никогда не находить друг друга, стенами отделяя осознание жизни от тупика смерти. В комнате много стен.
Спрятанная тошнота, спрятанные картинки воображения, многое догоняет и пытается сделать свободнее и живее. Отделяясь лишь понять, как выглядить плоть со стороны и в этот момент простить жизнь.

Задыхаясь постоянством, отчаянно прыгаю  в фантазию о фиолетовом море,прыгаю в рассветы, как в  растрелянное небо, осколками крылья набив. Остроконечности отчерчивают грани реального и выдуманного - совершаю движение "от" или "к". Куда-то затеряно сомнение, поэтому я лечу, предельно прямо, не смотря назад, на препятствия, теряя силует и тени, усилиями  растворяюсь в себе, вопреки внутренним смыслам. Миг набитый пеплом и теплом.

На обломках вселенной я созерцаю приход нового дня, ненадолго утаив себя от исканий. В этом рождается человек, заново посмотревший на отражение собственной неподвижности. Быть неподвижным в себе, до конца и предельно, чтобы быть.

Это ничего, что руки синие, в тех местах, где касаются неба.

Я стою посередине улицы, трясусь, как осина, трещу, как треска, смазывая мягким нёбом глухие согласные. Волосы выпадают, листьями падают под ноги.

Хмурится праздный день. Все предрассудки распустятся косами и косыми флагами.

Я себя балансирую, прыжком, снежным комом, космосом мягкой поступи, выискивая в небытии.

Так тешится сознание, отделяясь от реальности, сжимаясь в груди улиткой, по ниткам прибавляя плоти предельный смысл.

Грусть ложится на грудь.

Я ложусь на пол. Пол холоден и безымянен. Сердцебиение застревает на троеточиях.

Кто-то извне стучит, кто-то извне поёт.

Я лишь лежу на полу. Неподвижности манят в полночь. По зрачкам марширует ночь.

Я молчу. Отчужденным, оторванным, диким, маленьким, предельно тихим. Эхо в окно.

Я встаю. Отчужденным, оторванным, диким, маленьким. Эхо утихло.

Я иду. Отчужденным, оторванным, диким. Мимо витрин и окон.

Я вижу. Отчужденных, оторванных. Их лица укрыты.

Я кричу в окна. В их тихие окна.

Давно не гуляла одна,
Уже одеваюсь, значит.
А небо тебя от меня 
Так прячет,
Как будто я снова сорвусь 
В чужую твою стихию.
Внутри распознаю грусть- 
Так плачут глухие. 
Давно не ловила волн 
Твоих городских эфиров,
Над коими ореол
Сменяющихся кумиров - 
Музей восковых фигур 
И изгнанных лиц оттуда..
Ты помнишь, гулять одной -
Всегда, как чудо?

©
Женя Андерсен

расстояние
дало
понять – 
мы растаяли
друг
для друга –
стаями
маленьких
птиц
легли
на кровать
надорвав
гортань
до испуга

от
иссохшихся
рек
разошлись
до
осипших
кривых
исхода –
уличив тебя –
потерять...
и дыхание
рвётся
как нить
объявив
горизонт
несвободой
 

мятежный дух сломил-разрушил. двух. в прах.



 

не воротишь себя, 
венозного...
внутренности лишь
вращаются 
вокруг спелой оси,
осыпаются 
листьями
мысли о вере 
в возможное — 
в океане отчаянья
тонет осколок тоски.
растерзалась луна,
уличив горизонт 
в поддельности,
раскололся февраль,
заболели календари...
остаётся одно
пусть безжизненно
но не тревожно — 

не верить
не надеяться
не любить.

В этой тошнотворной среде прорастает моя душа, как сорняк.

Я выхожу на поверхность болота, чтобы увидеть их, благородных людей. Но всматриваюсь  в горизонт. 

Сложно дышать. На теле много пыли и засохшей грязи.

Весь мой мой страх, прогнозирующий бесправное существование, утихает. Сознательно сотворённая мной внутренняя пустота смотрит на мир. Мир вокруг , которого нет, живущий по своим законам ,он отделён от меня, он мне чужд, не касателен.

Я пытаюсь удержать себя. Я держу себя двумя руками за горло и кричу, сопротивляясь смерти и жизни.  И опять выбираю себя. Одну. 

Выплёвываю на пол полмира и смеюсь, видя в нём своё отражение.